Знакомство, как в фильме, любовь, свадьба, дети. Потом спецоперация и год тишины. Как жительница Ленобласти ищет мужа, пропавшего на СВО – 47news об одной из тысяч женских судеб. 

Анастасии Куваевой 39 лет. Она живет в небольшом поселке под Выборгом и воспитывает троих детей: младшему – год, старшему – 17. Сценарий был образцовым: крепкий брак, уютный дом, свое хозяйство, дети рядом. Но все рухнуло в один момент — муж вдруг поставил перед фактом: "Ухожу".

– Как это случилось?

– В конце мая 2025‑го мы готовились к появлению третьего ребенка — планировали партнерские роды, и отцу нужно было сдать анализы. 3 июня муж поехал якобы в клинику, а вернувшись, протянул мне контракт. Оказалось, что съездил в Питер на Фонтанку и подписал. Перед этим успел пройти медкомиссию, 4 июня уже уехал. "Я принял решение. Чтобы не тратить твои нервы и слезы, я сделал так". Это было настолько неожиданно… Я в тот день плохо себя чувствовала, вообще беременность была тяжелая, мучилась с отеками. Лежу на кровати, сил нет даже подняться. И тут он заходит в комнату и буднично произносит: "Жена, я ухожу на СВО". Можете себе представить, каково это – услышать такое за месяц до родов?

– Последовал долгий разговор? 

– Когда я начала задавать вопросы, как это возможно, он просто сказал, что должен, и все. У него всегда было болезненное отношение, мы перечисляли деньги бойцам. В 2022 году хотел в ЧВК "Вагнер", даже съездил на отбор и прошел. Но одновременно мы узнали, что я беременна дочерью – долго этого ждали. Удалось отговорить: документы не были подписаны, можно было отыграть назад, да и обстановка была другая. А в прошлом году многие его коллеги начали уходить, потом рассказывали, что там творится. Видимо, эти разговоры и общая атмосфера на него сильно повлияли. "Надо же помогать ребятам", — повторял он. Думаю, тут еще и кризис среднего возраста. Мужчины не до конца понимают, с чем придется столкнуться их женщинам, если они уйдут туда. Я поняла, что уже ничего не сделать и мне остается только поддержать его и собрать. Не плакала. Плакала уже, когда уехал. В итоге на неделю раньше срока родила. Ребенка он видел только по видеосвязи, даже на руках не подержал.

предоставлено Анастасией

– Сколько времени прошло перед тем, как муж пропал?

– Сначала направили в тренировочный центр – провел там месяц. 26-27 июня, как раз когда я выписывалась из роддома, он сказал, что его грузят в самолет — не знает куда. Через два дня вышел на связь, я открыла новостную ленту — и сразу стало плохо, даже молоко пропало: его направили в Курскую область. 11 июля позвонил на две минуты, сказал, что уходит на боевое задание. Просил не нервничать и предупредил, что минимум месяц может быть без связи. Но я сразу начала звонить на горячую линию "117", проверять статус военнослужащего. Отвечали, что активен. 14‑го числа я не дозвонилась, а 15‑го сообщили, что муж без вести пропал. С того момента начался мой личный ад. Полностью выпадаешь из жизни, телефон постоянно в руках – ждешь уведомления, надеешься.

– Как вы начали искать?

– Обратилась в Выборгский военкомат, фонд "Защитники Отечества" и воинскую часть. 16-17 июля сдала с младшим биоматериалы для розыскной карты — вносят в базу, ее видят госпитали и военный морг 522 в Ростове. Извещение о том, что муж пропал, часть прислала только в сентябре – спустя два месяца. Начала мониторить Telegram-каналы и сайты со списками пленных, узнала про "серый" плен. Столько ужасов насмотрелась! Встречались истории, что женщины узнавали своих мужчин и удавалось вернуть их: через Минобороны подают заявку в "Красный Крест", проводят экспертизу фото и видео, включают в обменные списки. Но в украинские группы лучше не добавляться – много мошенников. Каждый вечер, уложив детей, смотрю эти кадры – и не могу сдержать слез. 

— Как менялись ваши ощущения по мере того, как шли дни? 

— Осознания, что он погиб, наверное, до сих пор нет — пока я его не найду. Тревога появилась сразу, но когда проходят 3-4 месяца, потом 5 месяцев и больше, а ты обращаешься и не получаешь вообще никаких ответов — становится тяжелее. Его сослуживцы предполагали, что группу разбили, и муж — 200‑й. Но в то же время рассказывали, что бывало, когда ребята числились пропавшими, а потом, даже спустя полгода, выходили из‑за ленточки и находились. 24/7 в голове крутится: "А может быть, а вдруг? А если в плену, и над ним там издеваются?". Глядя на то, в каком состоянии ребята оттуда приезжают, можно сойти с ума.

– Позволяете себе думать о худшем? 

— Я до сих пор фантазирую, что все это закончится и он вернется домой. Даже после того, как его официально признали погибшим. Я узнала об этом 30 марта текущего года. Это было настолько бесчеловечно: в семь утра позвонил незнакомый номер, а потом в Telegram просто прислали фото справки по форме 1421: в результате артиллерийского обстрела, со слов сослуживцев, погиб. Я минут сорок смотрела на нее и не могла понять, что это. Просто шум — шипелка, как в телевизоре, когда передача заканчивается. Оказалось, это куратор по погибшим. Начала спрашивать: "Мужа нашли?" — а он очень грубо ответил: мол, я куратор, мое дело — отправить документы, и все. Потом справку прислали по почте. Но по сей день ни тела, ничего… До сих пор не понимаю, почему его признали погибшим: юридически это можно сделать через суд. Только если его мать обращалась по этому поводу — справку отправили сначала ей, потом мне. Он говорил: "Жена, я знаю, что ты в любом случае вернешь меня домой". Но пока не получается.

— У вас со свекровью сложились напряженные отношения?

— Да, мы и раньше почти не общались — у мужа с ней были непростые отношения. Она ни разу не приехала посмотреть на внуков, хотя мы ее звали. Еще она считает, будто я подтолкнула его к тому, чтобы он поехал, но это не так: у него была стабильная работа, в семье у нас все было хорошо. Сейчас ее волнуют только два вопроса: как получить выплаты по СВО и где его хоронить. 

– Как дети? 

– Старший сын очень переживает. Старается помогать по дому: сидит с младшими, успевает учиться и подрабатывать. Средней дочери четыре года, она знает, что папа на СВО, каждый день спрашивает, когда он приедет, можно ли ему позвонить. Говорит: "В окопах же не всегда связь есть?" — и такие слова уже произносит… Но о том, что пропал, не говорю. И в сад поэтому не отдаю: родители дома могут обсуждать, что отец погиб, а дети потом транслировать. Младшего я родила, а уже через несколько дней вышла на работу, чтобы оставаться собранной. По дороге иногда плачу в машине, чтобы дети не видели. Как в самолёте: маску сначала на себя, потом на детей. Самое страшное для меня сейчас — то, что сыну уже 18 лет, впереди армия.

– От окружающих есть поддержка? 

— Осталось совсем немного тех, кто меня поддерживает: помогают с домом и хозяйством, вместе ищут Сашу. Многие знакомые просто перестали общаться. Вижу, как общество раскололось. Люди думают, что туда идут только за деньгами,  рассуждают о смыслах. Чувствуешь, как тебя все ненавидят. Это нонсенс. Президент и губернатор вводят меры поддержки, чтобы как‑то облегчать жизнь, но на местах равнодушие: куда не приди — "Без очереди? А‑а‑а, ну понятно, у вас же муж погиб на СВО". Злорадствуют. Знакомые недавно позвонили, чтобы занять денег: "Вы же теперь миллионеры, что, жалко?" Какие миллионы… Люди даже не задумываются: это — не подарок, а деньги за то, что я потеряла мужа, а дети — отца. Это ничем не измерить. В маленьком посёлке прямо на улице может кто‑то подойти из любопытства и спросить: "А чё ты мужа‑то нашла?" Я работаю мастером маникюра, ко мне приходят клиентки — и почти каждая в такой же ситуации. Одна, например, нашла мужа: он стал инвалидом — нет руки и ноги, им пришлось учиться жить заново в 40 с лишним лет. Но если женщину не коснулось то, что происходит, она никогда не поймет.

– Что с выплатами? 

– Когда муж пропал, нам полагались пособия и денежное довольствие, но выплаты начались только в сентябре – после обращений в прокуратуру и к депутату. Позже, когда мужа признали погибшим, выплатили президентские, которые делятся между наследниками. Личное дело почему‑то отправили в Костромскую область, где живут мать и бывшая жена с ребенком от первого брака, хотя он зарегистрирован в Ленобласти и уходил от нашего военкомата. Из‑за этого не можем получить выплату от "Согаза" и оформить пенсию по потере кормильца: военкомат шлет запросы, но отвечают, что дело в архиве. Еще хотела бы получить наградной лист и награды — чтобы они хранились у нас дома, но пока не удалось.

– Как, на ваш взгляд, получилось, что документы оказались в Костромской области — может, родственники оттуда раньше начали заниматься?

— Возможно. Я могла бы обратиться в суд и, наверное, выиграла бы, но не хочу с ними связываться — лишний раз трепать нервы. Главное для меня — найти мужа. Мы прожили вместе шесть лет. Уже через месяц после знакомства он сделал мне предложение, мы сыграли красивую свадьбу, потом обвенчались в церкви. Казалось, будто мы всю жизнь друг друга знали — думала, такое бывает только в фильмах, а у нас вышло именно так. Мы всегда были вместе, все делали сообща. 

– Говорил ли он когда‑нибудь о том, как хотел, чтобы вы поступали, если с ним что‑то произойдет? 

— Он успел написать мне письмо, в котором рассказал, что полностью переосмыслил все жизненные ценности. И написал несколько пунктов: типа "хочу, чтобы ты сделала ремонт, жила нормальной, полноценной жизнью" и так далее. Ребята из учебки говорили: "Он такой добрый, как о вас хорошо говорил!". Да, только я теперь осталась одна с тремя детьми… Не пожелать никому. Если он в плену — не самое страшное. Главное, чтобы он вернулся. Без рук, без ног — мне без разницы. Я ему говорила: "Я буду за тобой ухаживать, каким бы ты ни был". Хочется, чтобы все закончилось, лишь бы в любом состоянии все вернулись домой и все могли похоронить своих родных. Неведение — самое худшее. Ты живешь не потому, что хочется, а ради детей. С уходом мужа часть тебя умирает.